?

Log in

No account? Create an account
 
 
10 Апрель 2007 @ 09:52
Памяти  
Сегодня в 18.00 в Белом зале Дома кино СК России состоится вечер памяти Неи Марковны Зоркой - "НЕЯреализм".
А мы решили опубликовать на livejournal воспоминания Неи Марковны "Как я стала киноведом".


Н.Зоркая



Профессия - киновед


Мне очень нравится эта рубрика, как и весь журнал «Кинограф» - хранитель академической культуры, столь хрупкой в нашей профессии и в наши дни. Я горда, счастлива и благодарна журналу за то, что в № 7 он опубликовал мою разбросанную библиографию, не только оказав мне честь, но, необыкновенно облегчив работу - при моей неаккуратности и скопившихся за жизнь кипах бумаг найти дома что-нибудь старое до «Кинографа» было просто невозможно, теперь беру в библиотеках.
Но когда главный редактор неутомимая Таня Симачева стала заказывать мне текст «Как я стала киноведом», я долго колебалась, отнекивалась.
Я стесняюсь называть себя киноведом. В документах всегда пишу: критик. Считаю себя плохим киноведом (а критиком, может, и неплохим). Почему - попытаюсь объяснить на следующих страницах. Вдруг мои поздние сожаления и советы (чтобы не сказать поучения и назидания) помогут каким-нибудь молодым людям, желающим посвятить себя именно киноведению, избежать ошибок, легче встать на прямой путь.
Ну - прежде всего - я числю настоящим киноведом того, кто всю жизнь, с детства, был влюблен в кино. У кого от бега кадров, от загоревшегося экрана, от манящей тьмы зала билось сердце «тревожнее и веселее», как замечательно написал в своем стихотворении «Кинематограф» Осип Мандельштам. И я слышала, читала рассказы очарованных. Покойный Виктор Демин, человек исключительного таланта, вспоминал о своих походах в кино - со школьным классом и учительницей, в жалкий кинотеатр его родного города Таганрога да еще в обязательном порядке по предмету обществоведения. Всё, казалось бы, могло отвратить детскую душу. Но мальчик влюбился навсегда. И кирпичная стена, и пожарная лестница, по которой он полез в аппаратную, сгорая от любопытства, и даже жухлая октябрьская трава во дворе кинотеатра, и запах карболки, и обшарпанные кресла - все врезалось в его память знаками непередаваемого счастья от увиденного чуда.
Чудо было - кино. Вот это я понимаю!

1.До кино
У меня совсем другое. Ребенком привели на фильм «Чанг» - про слонов. Потом вычислила по справочникам, что было мне шесть лет, а картина американская, видовая. Хорошо помню и кинотеатр «Палас» на Страстной плошади (его потом снесли) и светящееся пятно экрана, по которому бегали черные слоны с поднятыми хоботами. Понравилось. Но сердце не забилось.
Сердце было уже отдано другому зрелищу: спектаклю «Негритенок и обезьяна». В доме на Тверской, где мы жили, внизу располагался Детский театр Наталии Сац (до того - кинотеатр «Арс», а ныне Театр им. Станиславского), и именно там я увидела заветное представление. Яркие скачущие фигуры на фоне черного бархата, какая-то старая негра (так назывался персонаж) пленили воображение. И еще «Кармен» в тогдашнем Большом театре. Немало потом перевидала я изысканных Кармен, но то - самое яркое - голубое анилиновое небо над Севильей не забыла.
А тогда, в детстве, стала театралкой. Да еще какой! Мы переехали на Арбат, и магнитом для меня стал Вахтанговский театр. Сначала родители водили на утренники с «Принцессой Турандот». Потом пришлось надевать туфли на высоких каблуках, чтобы пропускали на вечерние спектакли. Раз двадцать я смотрела «Много шума из ничего», ровно четырнадцать раз - «Егор Булычов и другие» с великим Щукиным. И до сих пор помню наизусть.
С моей арбатской школьной подругой Аськой - ныне она петербуржанка, заслуженный врач-кардиолог А.Г.Салимьянова - мы стали настоящими «сырихами» и, околачиваясь у служебного подъезда, караулили вахтанговских артистов. А когда подросли и с разрешения родителей стали ездить в центр, то к вахтанговцам прибавился МХАТ. Там я особенно пристрастилась к двум спектаклям на сцене филиала, в тогдашнем переулке Москвина. - к «Дням Турбиных» и к «Запискам Пиквикского клуба» - их смотрела бессчетное количество раз.
Решила поступать на театроведческий факультет в ГИТИС рано, в классе шестом. Нет, не актрисой (как все наивные школьницы-театралки), не режиссером (как серьезные мальчики), а именно театральным критиком и историком театра мечтала я стать. Военной осенью 1942-го сдала вступительные экзамены и была зачислена на первый курс.
ГИТИС той поры был совершенно замечательным учебным заведением. Вплоть до зловещих постановлений ЦК ВКП(б) 1946-47 годов, ударивших по художественной интеллигенции, это был настоящий «остров свободы», лицей, театральная академия, нечто вроде воспетого Рабле Телемского аббатства. Блистательный преподавательский состав (директор С.С.Мокульский, профессора Б.В.Алперс,В.Н.Всеволодский-Гернгросс,А.К.Дживелегов,К.Г.Локс, П.А.Марков, А.М.Эфрос - всех не перечислишь! Во главе актерских и режиссерских курсов - Н.М.Горчаков, А.М.Лобанов, А. Д. Попов и другие светила сцены, худрук М.М.Тарханов. Талантливое, «отобранное» студенчество ( назову на актерском факультете хотя бы Люду Касаткину и Толю Папанова, на режиссерском - Толю Эфроса, а у нас на театроведческом учатся Т.Бачелис, З.Богуславская, И.Вишневская, В.Гаевский, Б.Зингерман, И.Соловьева, М.Туровская, Ю.Ханютин и другие, они составят славу следующего поколения. Дисциплина, трудолюбие, дух соревнования на фоне военной и потом только начавшей оправляться Москвы с ее затемнением, продуктовыми карточками, комендантским часом - все это составляло особую и удивительную духовную атмосферу. Модно было хорошо учиться - и учились!
«Здесь вы можете писать что вы думаете, а как надо вас потом научат»,- сказал на первом семинаре по критике наш руководитель искрометный Г.Н.Бояджиев. И мы писали в своих студенческих работах то, что думали. Почти успели благополучно «проскочить» недлинным коридором с ослабленной идеологической цензурой военных лет, перекрытым залпами постановлений ЦК ВКП(б) по Ахматовой и Зощенко, по музыке, кино, репертуару - по всей художественной интеллигенции. Успели схватить глоток «свободы самовыражения». Но: был уже близок 1949 год с провокационной статьей «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», среди жертв которой оказался и Бояджиев, и другие наши великие и любимые учителя, страх, боль и обида за них раздирала сердце.
Я была целиком погружена в жизнь театра с ее горестями и бедами, с наступившим откатом публики из театральных залов, с торжеством конъюнктурной и бездарной драматургии. Поступила в аспирантуру Института истории искусств, разумеется, по специальности «история театра».
Ну а кино? Пока все еще где-то в стороне, далеко. Ведь это сейчас киноискусство входит в обязательную программу обучения театроведов (я сама читаю историю кино в РГГУ и РАТИ, бывшем ГИТИСе), а тогда и слыхом такого не слыхали. ВГИК для нас, арбатских, представлялся где-то на краю земли. Помню: я должна была в фильмотеке ВГИКа для диссертации посмотреть комедию А.Д.Попова «Два друга, модель и подруга», и мама мне в дорогу пекла пирожки.
Первое мое приближение к кино не через фильмы, а через людей кино.
Еще перед войной, школьницей, мне посчастливилось познакомиться с Г. М. Козинцевым и Л.З.Траубергом. Они писали сценарий «Карл Маркс», и мой отец М.С.Зоркий, историк-германист, профессор истфака МГУ, был у них консультантом. Работа шла в Доме отдыха «Сосны» близ Николиной горы, сверх-закрытом и сверх-привилегированном, там обитали одни большие начальники и артистические светила. Меня брали туда на выходные дни, и я поневоле стала свидетельницей того, что называется «творческий процесс» в кинематографе или «подготовительнывй период».
Это был каскад ума, эрудиции, фантазии, остроумия. Сюжет будущего фильма о Марксе складывался из каких-то увлекательных перипетий, событий, встреч, появлялись исторические личности Гейне, Фрейлиграт, Гервег, и сам главный герой был вовсе не похож ни на развешенный повсюду портрет с круглой седой бородой и ни на слово «марксизм», которое уже тогда потихоньку навевало скуку. Эпизоды рождались на глазах, изменялись и все пересыпалось забавными случаями из современной жизни, апокрифами, цитатами, ассоциациями.
Как потом стало известно, сценарий был закрыт, началась война. Мой отец, уйдя добровольцем, погиб в Московском ополчении под Смоленском. Я встретилась с Григорием Михайловичем Козинцевым уже кинокритиком, часто бывала у него в Ленинграде, переписывалась, ездила на съемки и на всю жизнь сохранила к нему восторженную любовь, вспыхнувшую в юности. Под руководством Леонида Захаровича мне доведется работать на Высших сценарных и режиссерских курсах в 1960-х-1970-х годах.
Еще была встреча. Точнее - впечатление. Мне уже приходилось о нем рассказывать, но - повторюсь, потому что оно оказалось необыкновенно важным в моей судьбе.
Осенью 1947 года я сдавала вступительные экзамены в аспирантуру недавно открытого Института истории искусств АН СССР, который ютился во временном пристанище на Волхонке 14.
В большом заставленном книжными шкафами зале островками группировались «искусства» со своими лидерами - институт комплексный. Цвет искусствоведения: академик Б.В.Асафьев во главе «куста музыки», К.А.Юон - сектор изо-искусств, седобородые архитекторы, директор И.Э.Грабарь - озабоченный, быстрый.
Но невольно все взоры, и мой тоже, притягивались к фигуре человека, окруженного людьми, чьи лица выражали предельную зинтересованность и радостное внимание. Человек был немолод, скорее некрасив, лысоватый блондин в обыкновенном чуть мятом костюме. Но улыбка его была лучезарной, и весь он, казалось, излучал свет. Он что-то рассказывал, смеялся и все вокруг него хохотали. Мне стало завидно, захотелось подойти к ним, послушать, о чем речь, но я, конечно, постеснялась.
- Это Эйзенштейн? - спросила, зная его по фото.
- Да, - ответили. Он здесь заведует Сектором кино. Грабарь сначала не хотел, кинематограф не признавал, но Эйзенштейн его убедил и дал честное слово, что кино действительно искусство, а самого Эйзенштейна Грабарь высоко чтит.
Так, «под честное слово», кино было принято в семью традиционных академичесих художеств. Сам Эйзенштейн составлял первые планы и проспекты киноведческих коллективных трудов.
Через несколько месяцев Сергея Михайловича не стало. Больше я его не видала. Но он навсегда запечатлелся в моей памяти, увиденный издали - с прищуренными глазами, лучащейся улыбкой и словно бы аурой-светом над головой.
Подсознательно меня уже тянуло в эйзенштейновский молодой Сектор киноискусства.

2. Приближение

В аспирантуре я училась прилежно, защитила кандидатскую диссертацию о режиссуре Алексея Дмитриевича Попова, замечательного художника и прекрасного человека - его считаю своим учителем, как и великих театроведов, педагогов ГИТИСа..
Было принято решение зачислить меня в штат Института. Я подала заявление в Сектор кино. Многие были шокированы - «коренная театроведка» и вдруг! А.Д.Попов с тех пор всегда называл меня «коварной изменницей», ругался, хотя сам некогда снял два немых фильма, кино любил и внимательно следил за киносъемками сына, Андрея Попова.
Между тем выбор был достаточно рационалистичен и исподволь подготовлен.
За годы моей аспирантуры изменилось время. Изменялась и я. Гитисовское умственное раздолье было позади, мрак сталинизма сгущался. Вместо «писать как думаешь», мы привыкали писать «как надо», вспоминая мудрый прогноз Г.Н.Бояджиева. Причем нельзя сказать, чтобы кто-то конкретно этого требовал, нет! сами старались. В воздухе висело и на печатных страницах торжествовало то , что в дальнейшем вслед за французом Мишелем Фуко определят словом «дискурс» - некая искусственная речь («новоречь» по роману «!984» Джорджа Орвелла), состоящая из унылых клише, стереотипов и формул советской идеологии. Моя диссертация, которая была опубликована издательством «Искусство» в 1954 году, в большой части написана была как раз на «дискурсе» обязательных фраз (цитаты из Ленина-Сталина, перечень социалистических достижений, обоймы официально признанных имен и названий - правда, реконструкции спектаклей читались получше). Подобным образом стала я писать и статьи, отойдя от гитисовской бойкой раскованности. Помню, принесла в журнал «Театр» заказанную мне рецензию на спектакль ЦТСА «Мастерица варить кашу» - в этой любопытной и «несценичной» пьесе Н.Г.Чернышевского прекрасно играла Л.И.Добржанская. Редактор Николай Иванович Калитин, доброжелательный и умный, тогда пригревал и выдвигал молодежь. Он вернул мне странички и сказал: «А теперь идите и перепишите талантливо».
Никогда не забуду! И читая у своих студентов общие фразы, расхожие сентенции и клише, приказываю им: «Перепишите талантливо!»
Именно тогда, на исходе сталинизма в советской интеллектуальной среде возникли первые кружки семиотики, родилось тяготение к неким точным методам искусствоведческого ( в нашем случае) анализа. Общее стремление к точности было прежде всего формой подсознательного протеста против господства идеологии, против официозного дискурса. Но в моем случае это соединилось с родившейся неудовлетвоенностью занятиями театроведеиием.
Я начала разочаровываться в театроведении как науке. Та самая прелесть театра, что с окончанием спектакля, по выражению Станиславского, «вянет как цветок в руках Зибеля», неуловимость, сопричастие творческому акту - восхищая и очаровывая критика, мешали историку и теоретику. Все вокруг да около спектакля, который уже нельзя увидеть, противоречивые свидетельства рецензентов и мемуаристов, гадание на кофейной гуще, невольное сочинительство, беллетристика...А хотелось объективности - научности.
Удручали еще и все эти обязательные обоймы “успехов” реализма и “формалистических ошибок”, которых требовали в начале каждой главы диссертации, определенные кальки-схемы для анализа спектакля. Все это казалось мне неотъемлемым не от переживаемой нами эпохи и ее регламентов, а от театроведения как такового, от правил истории театра.. Где истина, когда спектакля нет. Нет предмета Ну конечно, реконструкция - это очень увлекательно, режиссерские экземпляры, фотографии, пресса, мемуарные свидетельства. Но ведь это уже археология, другая наука! А какой же вердикт может вынести спектаклю историк-театровед, в какое русло ушедших лет сумеет его поставить, если рецензии разноречивы и в одних журналах пишут, что “Зойкина квартира” М.Булгакова в постановке А.Попова на Вахтанговской сцене есть “безупречная зарисовка нравов нэпа”, а в других - “клубничка и эталон мещанства”? И как что-либо выбрать, доказать?
Взоры мои все чаще обращались к кино.
Сектор кино в ту пору вел закрытые просмотры зарубежного классического фонда в маленьком полуподвальном зале кинотеатра “Колизей”. Аспирантов из других отделов пускали, и я регулярно эти просмотры посещала. Ведь до того в кинематографе я была полным неучем, стандартным зрителем ближайшего кинотеатра “Художественный” да и с большими пропусками даже того, что можно было посмотреть хотя бы благодаря трофейному репертуару - помните, как об этой “школе демократии” замечательно пишет Иосиф Бродский в своей статье «Трофейное»! Мой тогдащний “насмотр” ограничивался Чаплиным (его величие я все-таки понимала) и “Мостом Ватерлоо”. А тут - последовательная цепь шедевров.
Помню шок “Табачной дороги”Форда. Жестокий образ выморочного мира, то, что согласно нашей эстетике называлось «патологическим натурализмом”, сшибал с ног. А когда в одном из “Франкенштейнов” Борис Карлоф ночью приближался к колыбели младенца, чтобы его удушить своими железными руками, я, задыхаясь от страха, выбежала из зала на Чистые пруды, к толпе, к трамваям - таким не театральным, а подлинным, был этот смертоносный монстр...
Вот где истина! - думала я, - вот где настоящее искусствоведение! Пересматривай сколько хочешь, изучай, предъявляй неоспоримые доказательства своей правоты в анализе, в оценке - то есть безобманную кинопленку (позже мне доведется узнать, что кинопленка, это чудо достоверности и неопровержимости, не спасает от киноведческой лжи, безответственности, самолюбования, болтовни и других пороков, которые я приписывала лишь театроведению).
Довершило “перемену участи” сравнение из тогдашней художественной практики. В один и тот же день я посмотрела утром фильм Л.Лукова “Донецкие шахтеры” и вечером пьесу А.Со фронова“Московский характер” в Малом театре.
И то, и другое было ужасно - последняя степень так называемй “бесконфликтнсти” или “лакировки”, а точнее полной липы, туфты и бездарнсти. Но как ни фальшива была идиллия могутных героев Лукова (а ведь он, специалист по Донбассу, ранее снял два закрытых фильма - просто талантливый “Я люблю”, и вторую серию “Большой жизни”, видимо, возмутившую Сталина фрагментами правды об оккупированном Донбассе), - все-таки на экране были красивые панорамы огней и шахт. А в спектакле Малого театра убожество текста лишь усиливалось великолепной речью актеров. Ни ни традиция, ни филигрань игры не спасали.
Фильм шел полтора часа, спектакль - три с половиной. Я притесла заявление о приеме в Сектор кино. На удивленные вопросы отвечала: “Кино короче. Меньше мучений”.
Попала я в Сектор кино в начале 1952 года и проработала там до 1974-го, когда был учрежден самостоятельный Киноинститут в Дегтярном переулке (неоднократнно меняя название, ныне он именуется.(надо вставить точное название). Наш Сектор был туда переведен, а я осталась. Почему не перешла, почему осталась - об этом позже. Пока же - пришла.
Зйзенштейна уже не было, но дух его витал. Правда, не столь в трудах или в дискуссиях, сколь в кулуарах, в постоянных и увлеченных пересказах эйзенштейновских острот, афоризмов и баек. Ох, и наслушалась я тогда! Многое запомнила, но была бы поумнее, записывала бы!
Мой первый совет начинающим киноведам: записывайте, не полагайтесь ни на кинопленку, которая казалась мне самодостаточной и спасительной со всех отношениях, ни на собственную память, как бы хороша она у вас ни была. Записывайте, обязательно ведите дневник, заведите свою собственную картотеку фильмов, куда вносите хотя бы полфразы после просмотра - через десять лет еще как пригодится! Записывайте всякие любопытные истории, устные рассказы, которые так любят кинематографисты - непревзойденным корифеем жанра был Михаил Ильич Ромм. И это бесценный материал для киноведа. Потому что кроме кадра, этого художественного феномена кино, есть еще увлекательное закадровое пространство, которое является ведением киноведения, да простится мне такой плеоназм.
В тогдашней деятельности Сектора кино наглядно демонстрирвалоь то, что Джордж Орвелл в своем “1984”, этом путеводителе по тоталитарным режимам, назвал двоемыслием. Писали на дискурсе, да еще на каком! Замшелом, занудном,” правильном” - а ведь никаких “инструкций”или установок по эому поводу не было, стиль - клишированный, без намека на авторскую индивидуальнсоть - и здесь, как нас в театроведении принимался добровольно, въедался и для многих авторов, в том числе и литературно одаренных, оставался надолго невытравим.
. История киноискусства выстраивалась перемежающейся чередой “больших идейно-художественных побед” и “грубых идеологических ошибок” - достаточно открыть трехтомник “Очерки по истории кино СССР”, выпущенный в 1950-х (прошу не путать с последующим коллективным трудом Сектора четырехтомной “Историей советского кино”, написанной уже в другое время и публиковавшимся в конце 1960-х- начале 1970-х - там много интересного, ценного и не устаревшего и сегодня).
Почему же -дискурс? Ну как не понять авторов: - идет самая страшная за все советское семидесятилетие пора гнета и зажима, последние годы жизни Сталина. Уже прокатилась кампания борьбы с “безродным космополитизмом”, каток ее проехал и по Институту истории искусств. На заседениях Ученого совета в нарядном зале особняка на Пятницкой, где располагался тогда Институт, вершились аутодафе над замечательными искусствоведами, над прекрасными людьми, над изысканными интеллектуалами.Помню, как измывались над В.Н.Лазаревым, ученым с мировымименем, создателем отечественной школы византинистики, как глумились над моим учителем Г.Н.Бояджиевым, который вскоре был грубо уволен. Жертвой из Сектора кино стал Сергей Иосифович Юткевич, истый “парижанин”, эрудит, безупречно элегантный и воспитанный - он вынужден был с трибуны каяться в своем ”низкопоклонстве” перед всякими Матиссами и Пикассо, не только знатоком, но и личным другом которых он был... Ужас, страх и стыд написан был на лицах аудитории, которая вынужденно молчала. Поневоле заговоришь на дискурсе, к нему-то не прицепишься!!
А вне официоза люди Сектора кино были совсем другими: яркими, остроумными, влюбленными в кинематограф. Я уже не застала В.И.Пудовкина, который работал при Эйзенштейне, но Лев Владимирович Кулешов - сам Кулешов! - сидел за нашим столом заседаний и сдавал наш пресловутый плановый “листаж”.Писал крупным почерком на длинных листах и был по институтским правилам “невыполнителем”. Получить от него “норму страниц”действительно было очень трудно и поскольку меня, как самую молодую и новенькую в Секторе, но уже старожилку в Институте, сразу сделали ученым секретарем, то есть протоколистом заседаний, ответственным за своевременную сдачу листажа и курьером, мне часто приходилось ходить к нему домой в коммуналку на тогдашней улице Маркса и Энгельса, ныне Знаменском переулке.
Это был очаровательный дом, радушный, гостеприимный, интереснейший. Лев Владимирович совсем не походил на классика, был скорее большим ребенком, а правила бал здесь Александра Сергеевна Хохлова , женщина острого ума, оригинальности,обаяния.У нее были помимо всего прочего золотые руки - не забыть пирожки,которые она жарила удивитиельно быстро и легко. От Кулешовых я уходила обогретая доброжелательством, но, как правило, без искомых глав . Возможно, из-за того,что я всегда невыполение плана старалась прикрыть, Лев Владимирович сделал меня своим доверенным лицом и тихонько на заседаниях Сектора исповедывался мне в своем страстном увлечении Галиной Улановой, причем настаивал, что влюблен не в лебедя Одетту или Джульетту, а в женщину, готов на все. “ Как же тогда Александра Сергеевна? “- спрашивала я. Он отвечал серьезно:” Шура - прекрасный человек, она меня понимает”.
Рядом блистал Ростислав Николаевич Юренев, красавец, дворянин ( наша простодушная институткая бухгалтерша говорила: “Обожаю Юренева, он так похож на белого офицера!”, коренной вгиковец, летчик, герой войны. Ему бы, конечно, и быть заведующим Сектором, но увы! он был беспартийный
За мое двадцатилетие в Секторе сменились на посту заведующих М.Э.Чиаурели, некто В.Щербина(из литератуоведов-начальников), Ю.С.Калашников, он же замдиректора всего Института, С.В.Дробашенко, С.И.Фрейлих. Но это потом. Поначалу моим шефом был Михаил Эдишерович Чиаурели в зените, он же финал, своей славы после “Падения Берлина” и “Незабываемого 1919-го”, весь увешанный орденами и наградами, творец божественного экранного имиджа вождя.
Камень в него не брошу! Это была чрезвычайо любопытная индивидуальность, самобытный талант.
Позволю себе отступление о кинематографитах вообще, увиденных глазами человека со стороны. Режиссеры - это всегда незаурядные личности, имеющие некую особую мобильность, жизненную уверенность, “либидо лидерства”, пользуясь терминами Фрейда и Адорно.
Еще моя подруга, замечательный критик и редкостная умница Татьяна Бачелис, общаясь с М.И.Роммомво время работы над диссертацией о Борисе Щукине, приметила разницу между ним и театральными людьми в повадке, в манере речи, в темпо-ритме поведения. Театр ( а ведь она писапа и о Крэге, и о Мейерхольде) еще влачил шлейф велеречивого Х1Х века. Киношники были медиумами электричества, фабрики, транспорта, техники, оставаясь - тем не менее - артистами (потом Таня влюбилась в Феллини и написала о нем две книги). Прибавлю на основании своего дальнейшего опыта, что мастера эйзенштейновского поколения, ровесники века, каждый в своем роде был уникумом характера и судьбы - повторю полюбившееся мне определение Вяч.В.Иванова - “сгустки истории”.
Таков был и Михаил Чиаурели, задолго до своего сталинского цикла прекрасный актер раннего грузинского кино, постановщик экспрессионистской мелодрамы”Саба”, где в главной роли снялась Верико Анджапаридзе, великая грузинская актриса и жена Чиаурели. После смерти Сталина и разоблачения так называемого “культа личности” он вернулся в родной Тбилиси, снял две скромные картины на национальном материале.
Как заведующий Сектором кино Чиаурели был репрезентативен и эффектен, любил подчеркивать, что он преемник Эйзеншейна. Со мною, ученым секретарем, был строг. С утра звонил мне домой и вызывал к себе “с документами”, как он выражался. Жил он возле Планетария и Академии общественных наук, из близлежащего зоопарка иногда доносились клики слонов и рычание львов.
“Документы”- это были протоколы заседаний, котоые я вела и потом перепечатывала на машинке. Мой начальник важно просматривал их, быстро зачем-то подписывал, но меня не отпускал. Думаю, ему просто было скучно без киностудии. Он начинал рассказывать потрясающе сюжеты про Берлин 1945-го - эх, по глупости опять-таки не записывала хотя бы по возвращении домой, опять надеялась на свою захваленную память. Про Сталина он не говорил ни слова, делал многозначительную паузу, на Секторе тоже также - это было священное табу. Но зато про подноготную советского пребывания в Берлине после штурма, про поиски трупа Гитлера и опознание двойников рассказывал увлекательные детекивы.
Очень любил музыку, у него был магнитофон, -в ту пору еще редкость. Он великолепно пел, крутили его записи и больше всего мне нравился забавный и симпатичный музыкальный трюк: на какую-то прославленную арию Карузо была наложена и перезаписана втора - баритон Чиаурели, получался великолепный дуэт, наверное, самому Карузо бы понравилось. Днем приходила с улицы в шубке и капоре девочка. лет 14-ти.”Соня, снйчас же садись делать уроки”,”Соня, быстро за фортепьяно”- командовал отец. Это была будущая звезда экрана Софико Чиаурели. Так проходили наши академические встречи.
В Секторе работал симпатичный, добрый, веселый Иосиф Михайлович Маневич, автор статей и большой монографии о Чиаурели - бравурный, из весь превосходных степеней апофеоз, ни слова живого. Потом Маневич вел сценарную мастескую во ВГИКе, студенты его обожали. После его кончины (он рано умер) дочери Галина и Елена опубликовали неизданное, из письменного стола; совсем иная “рука”, тонкость, грусть, ум, наблюдательность - еще пример того раздвоения, в которое трудно поверить со стороны и которое было скорее нормой, обыденностью советской интеллектуальной жизни. Лишь концентрат, экстракт - при сталинизме, но раствор сохранится и позже, до конца - так, например, в наши дни свободной печати выяснилось, что очень многие, вовсе не одни диссиденты или смельчаки, но и ангажированные , и партийные начальники читали самиздат, прятали у себя и “В круге первом” Солженицына, и “Реквием” Ахматовой, но помалкивали в тряпочку и публично говорили речи на надежном дискурсе. Можно ли осуждать людей, прошедших жизнь в лучшем случае рядом с ГУЛАГом, но и при воспетой “оттепели” никогда не были застрахованы ни от высылки, ни от остракизма, ни от закрытых фильмов и книг. Кстати, еще неизвестно, были ли эти укоренившиеся раздвоение и двоемыслие знаками нравственного падения, лжи, фарисейства или - наоборот - способом, пусть уродливым, но единственно возможным, спасения культуры в нашей стране. Думаю, было бы полезно произвести сравнительный анализ затронутой конкретной проблемы на материале других тоталитарных режимов: Третьего рейха, франкистской Испании, социалистических государств Восточной Европы, Кубы при Фиделе Кастро.
Ну ладно, а как же я сама при подобном раскладе в новом институтском коллективе? Абсолютно как все, ни на грамм не иначе. Делаю все, чтобы вписаться.
Начинаю с акции, за которую и по сей день краснею, как вспомню. Тогда в обиходе была “проработка” вышедших книг Госкиноиздата на предмет вылавливания в них “идеологических ошибок” - этому посвящались целые заседания Сектора. Беру “Очерк истории кино СССР. Том 1 = Немое кино (1947)” Николая Алексеевича Лебедева, одного из патриархов советского киноведения, старого коммуниста, в 1920-х организатора АРРК. - Неглиже с отвагой, немого кино не зная, начинаю цепляться за фразы и обнаруживаю у автора, правоверного марксиста, поэта революционного киноавангарда, увлечение буржуазными кумирами (речь шла о Гриффите), формализм и идеалистическое мировоззрение. А книга-то еще абсолютно искренняя, деловая, фактографически точная, немногословная - до сих пор часто ее открываю!
Вот, наверное, в душе потешались надо мною киноведы, а , возможно, и презирали меня, думали: явилась к нам долдонка- проработчица! Но промолчали, как бы приняли к сведению. Н.А.Лебедев, и он здесь работал, тоже промолчал. И никогда потом не напоминал мне о моем демарше, наоборот, относился с вниманием и добротой, помогал осваивать историю кино, я бывала у него в гостях на Ленинградском проспекте.
Тогда весь Сектор писал выше упомянутые “Очерки истории советского кино”. Мне поручили самый легкий параграф “Боевые киносборники” в главе о кино Великой Отечественной войне. Я постаралась и весьма красиво описала и- короткометражные новеллы, которые объединялись в альманахи-сборники, особенно “Пир в Жирмунке”Вс.Пудовкина про старуху- крестьянку, котрая отравила взвод гитлеровских оккупантов. Школу описания (профессиональной задачей было добиваься адекватности) я вынеслв из своего театроведческого прошлого, и не одна я, а и другие театроведы, вскоре тоже “переметнувшиеся” в кино (кстати, описательство, обязательное для театроведения с его ускользающим объектом - сегодняшним представлением - было превращенло в моду у киноведов и зазря). Параграф приняли, меня похвалили, но на самом деле это были те же банальные клише.
Было бы черной неблагодарностью обижаться, жаловаться, ибо лично ко мне -киноведы были добры, расположены, но театроведческую прописку и киноневежество любили напомнить. Я храню как дорогую реликвию листочек со стишком Р.Н.Юренева:

Кино приносит страшный вред
Любой варяг- театровед.
Гони в театр обратно Нею
И не дели киношку с нею.
Это, конечно, была шутка. И с Ростиславом Николаевичем у меня связаны пестрые и разноперые воспоминания, немало каких-то конфронтаций и оппонирований (могло ли быть иначе при столь стремительной смене времен?), ругани и обид. Но в подтексте всегда лежала любовь (не роман, сохрани Господь ( к сожалению...), а именно любовь .И я рада, что в самые поздние годы жизни Ростислава Николаевича на обожаемом мною фестивале”Белые столбы” мы встиретились, распили бутылку, (как в молодые времена), выяснили отношения и признались друг другу в любви.
Между тем, за недоверием к “чужаку-театроведу”скрывалась не только корпоративная солидарность, но причины творческие, принципиальные. Как известно, кинематограф обретал себя, формировал свой язык, искал собственные выразительные средства в полемике с театром. Противопоставление экрана сцене по всем пунктам и позициям (достоверность - условность, единство места, времени и действующих лиц - свободному полету в пространстве, целостная картина в портале сцены - фрагментирование и смена кадров на экране и.тд.) служило краугольным камнем новорожденной киноэстетики. Слово “театральность” надолго (если не навсегда!) стало для фильма ругательным. Театр казнили за статичность, разгворность, утрировку эмоции и жеста и т.д. и т.п.
К тому же еще советский экран с его всемирно признанным художественным авангардом 1920-х, с его новаторской теорией первооткрывателей Кулешова, Эйзенштейна, Вертова переживал пору печально знаменитого малокартинья: могучее советское многонациональное производство сократилось к концу жизни Сталина до 7-8 единиц выпуска в год (это была его “установка на шедевр), причем ведущим жанром стал некий гибрид “фильм-спектакль”. Это было ученически заснятое на пленку сценическое представление классических пьес, едва-едва закамуфлированное под кинокартину. Пьесы были замечатльные, артисты - великолепны (Пашенная, Бучма, Н.Симонов), но межеумочное зрелище, оторвавшись от живог тара и не придя к киноискусству, подавляло уныним и скукой. Тогда шутили: “Будем ждать Люмьера”.
И вот- тебе ЧП: в нашем кругу “своих” - “варяг-театровед”, возможно, еще и со своим уставом! Ведь я была первая, мощный поток гитисовцев ( А.Гребнев, Ю.Ханютин, И.Соловьева, М.Туровская и другие) поистине обновил кинокритику позднее, к концу 1950-х, а до меня, если и приходили из других отраслей, например, литературоведения, то успели адаптироваться, притереться в сценарной коллегии и редактуре Госкино СССР, как наши амазонки, отважные Людмила Погожева, которая перед войной начинала смелыми статьями о Достоевском в “Красной нови”, или Кира Парамонова, в дальнейшм бессменный профессор сценарного факультета ВГИКа. И аспиранты были «киношные»: окончивший ВГИК и уже поработавший в Госкомитете Сергей Дробашенко, Марианна Рошаль-Строева, дочь двух знаменитых кинорежиссеров.
Ничего, скоро придут к нам выпускники филфака МГУ Леонид Козлов и Ирина Рубанова, в кинокритике засверкают Лев Аннинский и Вера Шитова. Но пока «чужая» я одна...

Так значит от меня “срашный вред ?! Ну я вам покажу “ варяга”, - молчаливо грозила я. И поскольку в профессиональном плане была я девушка серьезная, палец в рот не клади, природная отличница-зубрилка, дело было верное.
_______________________________
ЗАВТРА 3 и 4 (закл.) главы воспоминаний, которые становятся завещанием ученикам и коллегам


 
 
Настроение: coldcold